В спешке корсет натянув наизнанку
Вывернутый, будто мраморный панцирь, 
Отроду лет тридцати, куртизанка
Кофий в покоях пила с иностранцем. 

Серый, как мышка, старик-англичанин, 
Бывший во время войны генералом, 
Думал о чём-то, съедая очами
Чувственных ног аппетитное сало. 

Мэри, тяжёлою, пыльной гардиной
Юбки прикрывши своё откровенье, 
Вдруг улыбнулась, как дева, картинно, 
И гоготнула, сжимая колени. 

“Мэри, поверишь ли, — молвил скелетец
Скромно прикрытый морщинистой кожей, —
Вот уже несколько десятилетий
Странная мысль меня манит и гложет.

Я, моя крошка, вояка бывалый, 
Сколько ж боёв за моими плечами?
Днём за (мечтательно) гордость и славу, 
А с Магдаленой упругой — ночами… 

Чую я в деве то неги, то фальши
Отзвук, а в славе — то хмель, то проказу
Всё, что я ведаю,  нынче и раньше, 
Видят по-разному два моих глаза. 

Правый мой глаз, молодой и зелёный, 
Взгляд чей ласкает твои полусферы, 
Алчет лобзания девы холёной
И в восхищенье не ведает меры. 

Левый же глаз мой, стеклянный и мёртвый, 
Битву равнял с окровавленным полем. 
В каждом солдате он лысого чёрта
Видел, а вовсе не гордую волю. 

Так и с тобой, моя милая пышка:
Правый мой глаз созерцает богиню.
Левый, стеклянный же — серую мышку. 
Точно такое же было с другими.”

Мэри, как персик, покрытая пухом, 
Между холмов обнажила лощину,
И наклонилась над старческим ухом:
“Мой генерал, ты всегда был мужчиной! 

Твёрдым, сухим остаёшься доселе, 
После фривольных девиц и сражений!”
Пули и стрелы, достигшие цели
Вряд ли успешней сражают мишени,

Нежели сладкие женские лести. 
Вот уж и бёдра её всех белее, 
Именно с нею он жаждал быть вместе, 
Младшей сестрой искусителя-змея!

Кажется, будто в груди его пусто
Больше не будет. Он — юный и пьяный.
И, от избытка возникшего чувства,  
Старец расплакался глазом стеклянным.