Мне четырнадцать лет. Всё красивей, взрослее 
С каждым днём становлюсь, только свет мне не мил. 
Вот уж детство прошло, и мечту я лелею:
"Я хочу, чтоб Виталий меня полюбил!" 

Что ж до детства — оно вспоминается вехой, 
Потерявшимся свитком среди шелухи. 
Сделав вид, будто мне это вовсе не к спеху,
Всей душонкой рвалась погрузиться в грехи. 

Ах, Виталий! Под именем Жизненной силы
Он возник словно гром среди ясного дня. 
Охмурил, окрутил озорной и красивый,
И сошёлся свет клином на нём (для меня). 

Редко были минуты, когда не Виталий
Был властителем девичьей светлой тоски.
Но, пожалуй, что те-то минуты и стали
Промежутками мысли в мытарствах мирских. 

Кто же, кто же я? Бытности траурным блюдом
Для меня становился помпезный жюльен 
Бытия. Мне казалось, что аз есмь ублюдок, 
В обстоятельства брошенный в женском тряпье.  

Прагматичный создатель навеял мне память, 
Словно чернью нанёс на пустой амулет. 
И, подумав, для смеху решил он добавить
Каплю женственности. То — четырнадцать лет.

Девятнадцать. Два года, как мамы не стало. 
По ночам, словно ангел, приходит она. 
Я уже не ропщу и довольствуюсь малым: 
Не спугнуть, не развеять бы хрупкого сна. 

А была ли она? Часто кажется, будто, 
Словно воздух, был нужен душе идеал, 
И душа на полу в своём домике утлом
Смастерила дворец средь игрушечных скал. 

То не тело лежит под могильной плитою. 
Декорации, фальшь. В одеяле земли —
Лишь коробка, заполненная пустотою. 
А плита — чтоб другие поверить смогли. 

Я ж — не верю во смерть, ибо ангел нетленен. 
И с презреньем кошусь на московских людей, 
Допуская, что даже сам дедушка Ленин
Был иллюзией. Только, увы, не моей. 

Тридцать первый. Для женщины он же — последний. 
Дальше — больше не женщина. Женщины нет. 
По-старушечьи кофта, дырявый подследник — 
Это всё, что сполна воплощает портрет.

Будто город, однажды заброшенный, тонет, 
Покрывается трещинами изнутри,
Так и женщина канет в спокойной истоме, 
Через год, через два,  в лучшем случае — три. 
 
Есть надежда на то, что юнец-археолог
Под опеку свою, пыль стряхнувши с руин, 
Не побрезгует взять — пусть роман и не долог —  
На три года... на два. Ну хотя бы один! 

Вижу — это действительность. Прочее — снилось. 
Не такое приснится на старости лет. 
Что судьба мне такая, скажите на милость, —
Пасть под бременем сытных домашних котлет?

Ах, да что я опять паникую, ну право!
У меня есть карьера и даже семья. 
Фотография есть. Та, где (слева направо)
Муж (отец), сын и дочь, и их мать — это я. 

Выдав замуж последнюю дщерь, по старинке, 
Обсуждаю с подругами всякую чушь. 
"Сколько стоит сегодня капуста на рынке?
Почему от Петровны сбежал её муж?"

"Оттого он сбежал, говорят, что весною
Бес в ребро дополняет порой седину. 
Ох, как славно, что мой-то остался со мною. 
Я одна огородец-то — не потяну!"

Ах, подруженьки, кумушки. Будто вороны!
Ну уж нет, не такая ведь я, как они!
Ощущая себя мафиозной матроной, 
Я сижу у бассейна в прозрачной тени.

Мои внуки (Уж лучше б они не галдели!)
Разыгрались. Когда я была так юна, 
Поезда приходили лишь раз в две недели,
И на них целый город глазел из окна.

А теперь то и дело летают конкорды, 
Разъезжают экспрессы, да тонут суда. 
...Вдруг я слышу знакомые с детства аккорды, 
И сжимается сердце под корочкой льда. 

Где я слышала их? Нет, уже не припомню. 
Ощущение, будто бы не наяву. 
Мнится мне, что в аккордах, старинных и томных, 
Отражается то, как жила и живу. 

Вот и близок закат. На супружеском ложе
И на смертном одре я была хороша.
Моё время уже истекает, и гложут
Меня сонмы сомнений, и ноет душа. 

Так когда же они, мои мысли, витали
В облаках, а когда я смотрела на жизнь
Без малиновых стёкол?.. Явился Виталий
И промолвил тихонько: "Подруга, проснись."

* * *

Поутру доносящийся с кухоньки запах
Золотистых оладьев меня разбудил.
И, лениво пройдясь в перепутанных тапках, 
Ощущаю, что мне ещё нет двадцати.